Юлия Купина: «Этнография – это путь от познания других к открытию себя»

Юлия Купина

Этнография однажды – этнография навсегда

– Юлия Аркадьевна, вы наверняка в начальной школе писали сочинение на тему «Кем я хочу стать». Какая профессия в нем фигурировала?

– Мое очень счастливое детство прошло в новосибирском Академгородке. Не помню, чтобы учителя нас особо «мучили» подобным сочинением… Самой мне нравилось очень многое: рисование, фехтование, походы на Алтай и, конечно, чтение. Учитывая окружение Академгородка, мне казалось, что заниматься наукой – это читать много хороших книг, говорить с умными людьми и всё время что-то придумывать, а это всегда было одним из моих любимых занятий.

– Но ведь что-то вас подтолкнуло к этнографии?

– В средней школе я с родителями переехала в Ленинград, и он обрушился на меня всем своим великолепием, разнообразием и красотой. Я очутилась в океане музеев, памятников, спектаклей и очень творческих друзей. Здесь стала посещать археологический кружок «Дома пионеров», из которого вышли многие крупные специалисты в разных областях... Однако со всем своим багажом знаний и полевых сезонов при поступлении на исторический факультет Ленинградского университета (сейчас СПбГУ – ред.), на кафедру археологии меня не взяли.

Полевая археологическая практика, Новосибирская область, 1991 год. Фото из личного архива Ю. Купиной

– Как же так?

– Кафедра археологии набирала студентов повзрослее, с опытом исследовательской работы и экспедиций. Но мне повезло, что меня приняли на кафедру этнографии, которую тогда возглавлял крупнейший специалист по этнической истории Восточной Азии, Сибири и Дальнего Востока Рудольф Фердинандович Итс. За это я ему бесконечно благодарна. Он был не только ученым, но великолепным организатором и романтиком. Может, поэтому кафедра состоялась и воспитала поколения увлеченных наукой специалистов. И сегодня мне сложно представить, как вообще можно жить без этнографии.

– Но вы же не будете утверждать, что это «царица наук»?

– У этнографии есть одна особенность: с ней невозможно расстаться! Если ты однажды попал в ее водоворот, то какой бы деятельностью потом ни занимался, обязательно будешь искать (и самое главное – находить) связи с этнографией. Она тебя уже никогда не отпустит.

Полевая практика кафедры этнографии СПбГУ, Дагестан, 1993 год. Фото из личного архива Ю. Купиной

– А как получилось, что многие ваши научные работы связаны с этнографией Севера?

– У нас были блестящие преподаватели, которые сумели заинтересовать этим направлением. Кроме того, в аспирантуре Музея антропологии и этнографии (Кунсткамере) РАН мне посчастливилось работать под руководством Сергея Васильевича Иванова, крупнейшего специалиста по декоративно-прикладному искусству народов Сибири. Поэтому, во-первых, это учителя. Во-вторых, богатство материала: ведь совокупная петербургская коллекция по народам Севера, Сибири и Дальнего Востока, наверное, самая крупная в мире и дает уникальные возможности для исследований. В-третьих, это сам Север, его люди и общение с ними.

Исследовательская работа в архиве, 1995 год. Фото из личного архива Ю. Купиной

Арктическая цивилизация

– В моём понимании этнография – это, прежде всего, скрупулезное изучение быта. Вы лично непосредственно погружались в быт северных народов?

– Неоднократно. Это ценный опыт и непередаваемые ощущения. Перед моей первой поездкой к оленеводам Ямала знающие люди предупреждали: «Если предложат пить оленью кровь – лучше вежливо откажись. Это сложно и тебе не нужно». Но когда ты живешь там, когда сменила пуховик на малицу, когда на стойбище окружена тундрой с ее красками и бесконечными просторами, когда привыкаешь понимать без слов людей…

Твоё сознание, привычки и даже твоя пластика неизбежно меняются. И кровь жертвенного оленя (которую я все-таки попробовала) не кажется запредельной экзотикой, а скорее очень естественной и необходимой стороной этой реальности, как и весь обряд, в ходе которого ее пьют. Ты осознаешь себя частью огромного мира, целой цивилизации, с которой учишься жить в гармонии.

На празднике оленеводов, г. Надым (ЯНАО), 2007 год. Фото из личного архива Ю. Купиной

– В одном из ваших проектов как раз фигурирует термин «Арктическая цивилизация». Не слишком ли громко, даже с учетом величины этого макрорегиона?

– Это был большой международный проект, который мы делали с несколькими скандинавскими, прежде всего финскими, музеями. В нем мы попытались посмотреть на Арктику как на территорию познания и развития культуры и ответить на вопрос, почему она требует постоянного открытия и освоения. Ведь в разные эпохи, разными странами и разными людьми (включая ученых) Арктику постоянно открывают и осваивают. И мы попробовали посмотреть на эти процессы не только с помощью передвижных выставок, основанных на наших коллекциях, но и провели несколько совместных экспедиций.

– И какие главные выводы сделали?

– Арктика твердо стоит на многовековом опыте и традициях коренных народов, создавших эту самую цивилизацию. С другой стороны – это живой, дышащий, постоянно обновляющийся и поэтому инновационный регион. В этом его суть и роль для жизни отдельного человека и в целом всего человечества.

Экспозиция «Арктика – земля обитаемая». Фото: РЭМ

– То есть без инноваций там просто не выжить?

– Разговор о суровых условиях на грани выживания – это один из самых распространенных и ложных стереотипов. Северные народы в Арктике не выживают, а живут. Да, есть риски и сложности, но это для них естественное бытие, это их родной дом, им просто некомфортно в другой обстановке! Ну, давайте про себя скажем, что мы живем в суровых условиях Санкт-Петербурга. Ведь нас никто не поймет, а почему-то в отношении народов Севера так говорят.

– Много ли вообще таких ложных стереотипов и как они возникают?

– Они появляются, когда мы не пытаемся понять культуру другого народа. Нам легче уложить их жизнь в свои правила и представления, перевести на свой язык, свои ощущения и дать свою эмоциональную оценку. В итоге получаем искаженную интерпретацию. Вот раньше многие позволяли себе говорить о коренных народах как об «отсталых». Теперь хором говорят о традициях, имея в виду, что у нас есть технологии, а там «традиционный образ жизни». Но это противопоставление в корне неверно, потому что этими самыми народами были сделаны потрясающие открытия, которые работают тысячелетия и актуальны сегодня. Многие ли сегодняшние инновации проработают столько?

– Если говорить о северных народах, то какие из них информационно и предметно в РЭМ представлены в полном объеме, а какие требуют дополнения?

– В целом у нас представлены все северные этносы, и наша арктическая экспозиция пользуется неизменным зрительским интересом. Наибольший материал собран по тунгусам, якутам, ненцам, саамам. Выразительные коллекции имеются по юкагирам и селькупам. Если говорить о коренных малочисленных народах в целом, то достаточно полно представлены культуры народов Алтая. Важно понимать, что коллекция ценится не количеством собранных предметов, а их разнообразием, сохранностью, уникальностью и хронологическим диапазоном.

Морская охота, камлейка из кишок моржа. Фото: РЭМ

– А что в планах? Ведь всегда есть куда расти…

– Нам хочется глубже посмотреть на взаимосвязь северных этносов не только между собой, но и с народами Сибири, Приморья, Приамурья, с другими «несеверными» народами. Это довольно сложная, но очень интересная и многоуровневая задача, отражающая и современные процессы в Арктике. Но делать это нужно с участием самых разных «северян».

От коллекции к научному собранию

– Вы сказали, что совокупная арктическая этнографическая коллекция Санкт-Петербурга одна из богатейших в мире. Как это выглядит в цифрах?

– Только коллекция нашего музея насчитывает полмиллиона единиц хранения. Из них около 60 000 представляют культуры коренных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока. Добавьте к ним 20 000 фотографий и материалы научного архива. Но, повторюсь, что самое главное не цифры, а то, что эта коллекция изначально формировалась как научное собрание. Поэтому она сегодня представляет междисциплинарный интерес: для лингвистов, так как учетные и архивные документы зафиксировали лексику, для ботаников и зоологов, так как многие предметы сделаны из природных материалов и так далее.

– Как это удалось сделать?

– Еще в начале ХХ века музеем была создана сеть корреспондентов на местах, среди которых были учителя и врачи, губернаторы и ссыльные, купцы, военные и художники, которые последовательно и целенаправленно собирали коллекции на основе научных программ комплектования, разработанных музеем. Именно такой подход позволил за достаточно короткий срок собрать уникальную по своей полноте коллекцию. И сегодня к ней обращаются сами народы, она помогает поддерживать и развивать их идентичность. Люди все чаще приходят к нам за информацией о своей истории, традициях и культуре, и здесь случаются очень интересные человеческие истории.

Витрина с костюмами народов Севера, детский комбинезон. Фото: РЭМ

– Например?

– Недавно к нам обратилась уроженка Республики Коми, потому что нашла в онлайн-каталоге РЭМ снимки своей семьи, которые у них не сохранились. Оказалось, что в 1965 году сотрудница нашего музея ездила в экспедицию в те края и много фотографировала. Благодаря этому обращению мы узнали поименно не только членов конкретной семьи, но и их односельчан. Буквально весь фоторяд ожил! Теперь эта история у нас на сайте, и вы чувствуете атмосферу этого дома, представляете, как герои прихорашивались для съемки, выбирали наряды, смеялись, угощали нашу сотрудницу, рассказывали ей свои истории. Подобные случаи крайне ценны, так как сохраняют для нас атмосферу конкретного дома, его традиций.

– Полагаю, к вам обращаются и затем, чтобы передать какие-то реликвии. Чем вы руководствуетесь при отборе новых предметов?

– Этим занимается специальная комиссия из самых разных специалистов музея, а иногда приглашаем и внешних экспертов – обычно до 20 человек. Бывают очень жаркие дискуссии. Речь идет о значимости, ценности предмета, его необходимости именно для нашей коллекции. Ни один музей не может собрать весь предметный мир, и грамотное комплектование заключается в соблюдении баланса между сбором предметов и сбором информации о них. Вот буквально на днях нам принесли деревянные поплавки для рыболовной сети из Якутии конца XIX – начала XX века. Здесь нам важна не только традиция рыболовства, но и то, что они более ста лет хранились в одной семье. Будем оценивать и принимать решение.

Атрибуция якутских поплавков кон. XIX – нач. XX вв. Фото: РЭМ

Предметный вопрос

– Вы не опасаетесь, что вслед за зумерами придут поколения, которым реальный предмет в музее будет вообще не нужен?

– Не боюсь, потому что человек всегда будет нуждаться в настоящем. В настоящей еде, в путешествиях, в отношениях, в любви. Также и с предметом. Кроме того, человек видит в предмете не только материальное. В них заключены память и эмоции, взаимоотношения людей… Возможно, поэтому мы порой становимся рабами предметов.

– В таком случае, какие у вас личные отношения с предметами и экспонатами?

– В жизни я к вещам отношусь довольно просто, к ним не привязываюсь и легко с ними расстаюсь. Наверное, потому, что испытываю сопричастность к богатству наших музейных собраний и особенную ответственность за эти полмиллиона экспонатов. К некоторым даже побаиваюсь прикоснуться.

– Из-за их состояния?

– Нет, потому что точно знаю их силу. Любой профессионал вам подтвердит, что одна вещь может полностью поменять всю концепцию ранее утвержденной выставки. Ты вносишь такой предмет, а он начинает жестко диктовать свои условия к пространству, освещению, художественной трактовке, в целом к зрительскому восприятию. Поэтому, будучи полностью зависимой от предметов здесь, я очень хочу быть независимой в повседневности.

Фото: РЭМ

– Вы упомянули выставки... Что арктического было и будет в РЭМ?

– Мы любим пробовать самые разные форматы. Многие тепло вспоминают нашу мини-выставку «Свадебные перчатки и рукавицы народов Балтийского и Баренцева регионов». Такие часто сменяемые мобильные выставки очень удобны для регионов. Или совсем недавно с большим успехом прошел фестиваль «Россия в узорах: Югра», где был представлен широчайший спектр программ: от мастер-классов, экскурсий и национальных «медвежьих игрищ» до модного зрелищного дефиле. Богато представлен Север и на выставке, посвященной 150-летию Ивана Билибина, которая идет прямо сейчас, а параллельно мы открываем филиал на Сахалине.

– Почему именно там?

– Недавно в Южно-Сахалинске ввели в эксплуатацию современный музейный комплекс общей площадью 3,5 тысячи квадратных метров. Дальневосточные коллеги являются замечательными профессионалами в том, что касается этнографии коренных народов – нивхов, эвенков, нанайцев, уильта. А наша задача, кроме методической помощи, рассказать об освоении острова русскими и европейскими поселенцами, чтобы через историю острова показать историю нашей страны. Вообще, у северных музеев очень большой запрос именно на демонстрацию многонародности. Они говорят: «Локального материала у нас предостаточно. Вы лучше помогите нам показать культуру Малороссии, Кавказа, Урала и других регионов».

На открытии филиала РЭМ – Музейного комплекса «Сахалин». Фото: РЭМ

– С момента основания вы являетесь координатором Секции арктических музеев Союза музеев России. Довольны результатами ее пятилетней работы?

– Учитывая сложнейшую арктическую логистику, Секция задумывалась, прежде всего, для организации более тесного и системного общения между коллегами. В этом смысле организация свое предназначение выполняет. Часть специалистов прошли обучение непосредственно у нас в Петербурге. Состоялись очень продуктивные экспертные семинары в Ханты-Мансийске, Хабаровске и Мурманске. Для удаленных северных музеев подобная возможность посмотреть на передовой опыт, обменяться идеями, договориться о совместных проектах значит очень много. Не менее она важна и для нас. Мы также наладили связи нашей Секции с Ассоциацией этнографических музеев России, ведь тема этнокультурного наследия оказывается одной из ключевых тем арктической повестки.

– А есть ли то, что столичные музеи могут перенять у коллег из регионов?

– Конечно. У них очень мощная связь с местным сообществом. Их жители еще школьниками посещали свои музеи, выросли на их программах, они в нем не посетители – для них это второй дом. Они не ходят туда каждый день, но знают, что там хранится, например, военная тетрадка их родственника. В одном из таких небольших арктических музеев я случайно услышала от мальчика искренние слова: «Почему мне об этом не рассказали в школе? Я бы гордился своим городом!». Каждый столичный музей стремится стать таким местом, где формируется личность, сознание и идентичность.

Встреча с коллегами из Удмуртии. Фото: РЭМ

– А вам не кажется, что идентичность везде находится под угрозой? Вся планета ходит в однотипных джинсах и слушает однотипную музыку. Не боитесь, что у вас исчезнет сам предмет исследования?

– Не боюсь, потому что чем больше наступает глобализация, тем больше у людей возникает стремление к самоидентификации и самобытности. Это касается всего – традиций, праздников, гастрономических привычек. Вообще об исчезновении народов пишут последние триста лет. Все это время народы появлялись, формировались, меняли идентичность, исчезали по очень разным причинам. Миссия этнографов – изучать эволюционные процессы. И с этой точки зрения наше этнографическое поле только расширяется.

Человек в музее или музей в человеке

– Если говорить о портрете современного посетителя, то какой он?

– Он, как всегда, разный. Но в целом посетитель стал более активным, требующим диалога и действия. Ему хочется не только смотреть, но и трогать, пробовать, размышлять. Во-вторых, он объективно больше знает и поэтому, в-третьих, жаждет новых впечатлений. И если раньше он часто приходил просто за абстрактными знаниями, то теперь все больше хочет понимать, зачем ему лично это посещение нужно.

– А какие у него недостатки, чего этому посетителю не хватает?

– Понимания того, что наши экспозиции (как временные, так и постоянные) – это даже не вершина айсберга, а маленькая снежинка на этой вершине. Музей – это огромный кладезь ресурсов и возможностей, и чтобы посетитель ими воспользовался, нужна обоюдная работа: просвещение с нашей стороны и осознанное желание совершенствоваться со стороны конкретного человека.

– Как вы относитесь к модному поветрию, когда в музей приходят только за селфи и подписью «я здесь был»?

– Музеи во все времена были площадками для самовыражения, просто не всегда в ходу были социальные сети и мобильные телефоны. Зафиксированы случаи, как на рубеже XIX-XX веков молодые люди выстраивали в залах музея гимнастические фигуры только для того, чтобы произвести впечатление на девушек. Там, где возможно, я отношусь к этому очень терпимо. Что же касается профессиональных блогеров, то некоторые из них очень талантливые популяризаторы, и глупо не пользоваться их возможностями и опытом.

Ночь музеев – 2026. Фото: РЭМ

– Если говорить о современных технологиях, то как они вам помогают?

– Сегодня мы к ним уже привыкли, и музейное использование баз данных, QR-кодов, тачпадов и дополненной реальности уже никого не удивляет. Не исключаю, что в ближайшем будущем можно будет подойти, например, к витрине со снаряжением ненца и по видеосвязи перенестись в то стойбище оленеводов, откуда этот артефакт попал к нам в музей. И, конечно, цифровизация незаменима в нашей работе с информацией. Ведь сам по себе экспонат (даже самый редкий) мало что значит, если о нем не собраны, не обобщены исчерпывающие данные.

– А что насчет искусственного интеллекта? Помогает или пугает?

– Совершенно очевидно, что он может освободить нас от массы рутинной работы – в систематизации информации, в учете и хранении экспонатов, в защите интеллектуальной собственности, в различных административных процессах и так далее. Но также ясно, что ИИ не сможет отменить экспертизу и творчество. Приоритет всегда останется за экспертом и его знаниями. И чем выше квалификация эксперта, тем совершеннее он будет использовать нейросеть.

– Значит, должности директора РЭМ ничего не угрожает?

– Уверена, что нет. Но я бы не отказалась от такого неутомимого помощника. Не исключаю, что это наше ближайшее будущее.

– Вы стремились в это руководящее кресло или оно само выбрало вас?

– Совершенно точно не стремилась. Но когда у тебя за плечами 10 лет работы в должности заместителя директора Кунсткамеры, экспертная работа в крупных проектах по развитию музеев зарубежных стран и тебе доверяют такое дело, то отказываться, наверное, неправильно во всех отношениях. Этнокультурная составляющая достаточно сложная и деликатная сфера как для каждого человека, так и с точки зрения стратегии развития государства. И при моем назначении это, по-видимому, учитывали...

Фото: РЭМ

– Как бы вы охарактеризовали свой стиль руководства в таком деликатном хозяйстве?

– Не мной придумано, что успех любого дела зависит от команды. По отношению к коллегам я бываю разной, в том числе очень требовательной, но прежде чем принимать важное управленческое решение и двигаться вперед, обязательно выслушиваю их мнения. При этом я довольно прямолинейна и открыта, а если совершаю ошибки, то способна это публично признать. И еще один принцип: все разборки остаются внутри коллектива. Своих никогда не сдаю и в случае казусов всю ответственность как руководитель беру на себя. Очень ценю единомышленников и коллег, способных предложить альтернативные решения, а также хороших исполнителей. Но в целом я, наверное, для подчиненных некомфортный руководитель.

– Почему?

– Мне все время хочется больше, хочется быстрее менять музей к лучшему! И я благодарна коллегам за то, что все вместе стараемся делать это каждый день.

– Так недалеко и до профессионального выгорания. Где берете силы, как «заряжаете батарейку»?

– Достаточно прилететь к коллегам и посмотреть, в каких условиях работают они, а главное, каких результатов добиваются, какие интереснейшие проекты реализуют! Общение с такими энтузиастами на местах заряжает лучше любого отдыха.

– А где берете вдохновение? Ведь в учреждении культуры без него никуда.

– Иногда оно приходит очень неожиданно и даже вопреки. Например, как второе дыхание от большой усталости. Иногда от уединенной прогулки в парке или по берегу Финского залива. И не забывайте, что у меня есть счастливая возможность ежедневно соприкасаться с красотой наших музейных экспонатов.

Форум объединенных культур, Санкт-Петербург, 2026 год. Источник: фотобанк Росконгесс

– В завершение наивный и одновременно философский вопрос… Зачем современному человеку нужна этнография?

– Если какому-то человеку не нужен окружающий мир и он сам, то ему не нужна и этнография. Для всех остальных это зеркало, в котором он может увидеть себя со всех сторон, ответить на вопросы, откуда он, куда и зачем идет. В конечном итоге она отвечает на глобальные вопросы, как выжить конкретному этносу в долгой перспективе и как при этом быть счастливым. Потому что когда ты осознаешь свою принадлежность к какой-то культуре, то ты имеешь точки опоры и защиту. А еще магия этнографии заключается в том, что ею занимаются специалисты в прямом диалоге с представителями разных культур, и в этом смысле это максимально публичная наука. Если вы стремитесь разобраться в себе и своей жизни, то следует, прежде всего, начать с познания других. Именно такой путь прошла сама этнография и в такой же путь зовет нас, чтобы оставаться современными.

***

Валентин Юшкевич, Санкт-Петербург. Специально для GoArctic